Мы знаем, что из-за значительной преждевременности человеческого рождения, выживание младенца зависит от матери. Выполняя роль дополнительного Эго (Хайманн, 1956) или создавая поддерживающую среду (facilitating environment) (Винникотт, 1963), мать не только поддерживает жизнь ребенка, но и через свой уникальный стиль материнства передает младенцу эстетику бытия, которая становится частью его самоощущения. Способ, которым мать держит младенца, реагирует на его жесты, выбирает объекты и воспринимает его внутренние потребности, формирует ее вклад в культуру отношений матери и ребенка. В этом приватном дискурсе, который развивается только между матерью и ребенком, язык этих отношений выражается через жесты, взгляд и межсубъектные проявления.
В своих работах, посвященных отношениям матери и ребенка, Винникотт подчеркивает то, что можно назвать покоем (неподвижностью): мать обеспечивает непрерывность бытия, «держит» (холдинг) младенца в среде, которую она создала для его развития. Однако, на фоне этой взаимно укрепляющей неподвижности мать и ребенок непрерывно взаимодействуют, решая психосоматические потребности: кормление, смена подгузников, утешение, игра и сон. Я полагаю, что нельзя отрицать: как «другое Я» младенца, мать трансформирует его внутренний и внешний мир.
Эдит Якобсон отмечает, что, когда мать переворачивает младенца на живот, достает его из кроватки, меняет подгузники, держит его на руках, укачивает, ласкает, целует, кормит, улыбается ему, разговаривает и поет, она не только предоставляет различные либидинальные удовлетворения, но одновременно стимулирует и подготавливает развитие функциональной активности Эго ребенка — сидение, стояние, ползание, ходьбу, речь и так далее (1965, с. 37). Винникотт (1963b) называет такую мать «матерью-средой» (environment mother), потому что для младенца она является всей его средой. Я добавлю, что мать менее значима как объект и более важна как процесс, который ассоциируется с кумулятивными внутренними и внешними изменениями.
Я хочу обозначить первую субъективную встречу младенца с объектом как с трансформационным объектом, и эта статья будет посвящена следу этой ранней связи в жизни взрослого. Трансформационный объект воспринимается младенцем как процесс, который изменяет его самоощущение. Эта идентификация возникает в ходе симбиотического взаимодействия, где объект «познается» не столько через свою репрезентацию как объекта, сколько через повторяющийся опыт бытия — это скорее экзистенциальное, а не репрезентативное знание. Когда мать помогает интегрировать бытие младенца (инстинктивное, когнитивное, аффективное, средовое), ритмы этого процесса — от неинтегрированности к интеграции — формируют природу этих отношений с объектом, а не качества объекта как такового.
Мать, еще не полностью осознанная как Другая (то есть отдельный объект), воспринимается как процесс трансформации, и этот аспект раннего существования сохраняется в некоторых формах поиска объектов во взрослой жизни, когда объект ищется для его функции как символа трансформации. В таком случае, во взрослой жизни стремление состоит не в обладании объектом, а скорее объект ищется/преследуется для того, чтобы подчиниться ему как средству, которое изменяет самость. То есть субъект, как проситель, теперь ощущает/переживает заботу о себе, отождествляясь с метаморфозами своего Я.
Поскольку такое отождествление формируется еще до того, как мать воспринимается как Другая, оно (отождествление) представляет собой объектное отношение, возникающее не из желания, а из перцептивного отождествления объекта с его функцией: объект как среда, соматически преобразующая субъект. Память об этом раннем объектном отношении проявляется в стремлении человека найти объект (будь то человек, место, событие или идеология), который обещает трансформацию его Я.
Эта идея о том, что мать воспринимается как источник трансформации, поддерживается несколькими моментами. Во-первых, мать выполняет функцию трансформационного объекта поскольку постоянно меняет окружающую среду младенца, чтобы удовлетворить его потребности. В восприятии младенца, который симбиотически ощущает мать, нет заблуждения, связывающего мать с трансформацией бытия: это факт, так как мать действительно преобразует его мир.
Во-вторых, развивающиеся способности Эго младенца — такие как двигательная активность, восприятие и интеграция — также преобразуют его мир. Овладение речью, возможно, является одной из самых значительных трансформаций; умение обращаться с объектами, различать их и помнить об отсутствующих объектах также представляют собой важные достижения, которые изменяют Эго и внутренний мир младенца. Неудивительно, что младенец связывает эти успехи Эго с присутствием объекта, поскольку отсутствие матери или её неблагоприятное поведение могут привести к разрушению Эго и вызвать психическую боль.
При создании младенцем переходного объекта процесс трансформации смещается с матери-среды (где этот процесс зародился) на бесчисленные субъективные объекты, и таким образом переходная фаза наследует трансформационный период; то есть младенец эволюционирует от переживания процесса к осмыслению этого переживания. Переходный объект позволяет младенцу играть с иллюзией собственного всемогущества (смягчая утрату окружающей среды-матери с помощью иллюзий о создании себя и других); он может развлекаться идеей, что избавляется от объекта, но в то же время понимает, что объект "выживает", несмотря на его (младенца) безжалостность.
Такой переходный опыт даёт свободу метафоры. Реальный процесс может быть перенесён на символические эквиваленты, которые, если поддерживаются матерью, смягчают утрату первоначальной матери-среды. В некотором смысле использование переходного объекта является первым творческим актом младенца, событием, которое не просто демонстрирует способность Эго, такую, например, как хватание, но указывает на субъективное переживание младенцем этих способностей.
Поиск трансформационного объекта во взрослой жизни
Мне кажется, мы не уделили достаточно внимания феномену коллективного поиска во взрослой жизни объекта, связанного с метаморфозами самого себя. Например, в религиях, когда субъект верит в способность божества преобразить окружающую среду, он поддерживает условия самой ранней связи с объектом в рамках мифической структуры. Такое знание остается симбиотическим (отражает глубинную веру) и сосуществует с другими формами познания. В светской жизни можно заметить, как надежда, возложенная на различные объекты — новая работа, переезд в другую страну, отпуск, смена отношений — выражает стремление к трансформационному опыту и сохраняет "отношения" с объектом, символизирующим этот опыт. Рекламная индустрия часто использует это в своих интересах: рекламируемый продукт обычно обещает изменить внешнюю среду субъекта, а следовательно, и его внутреннее состояние.
Поиск такого опыта может вызывать надежду, уверенность и вдохновение, несмотря на его направленность на будущее — на нечто, что способно преобразить настоящее. Однако это стремление к объекту на самом деле воссоздаёт довербальную память Эго. Чаще всего именно в моменты эстетического переживания человек ощущает глубокую субъективную связь с объектом — будь то картина, стихотворение, ария, симфония или природный пейзаж — и испытывает необычное слияние с ним, которое пробуждает состояние Эго, характерное для ранних этапов психической жизни.
Однако подобные моменты, какими бы значимыми они ни были, примечательны не столько как трансформационные достижения, сколько своей странностью — ощущением напоминания о чём-то, что никогда не осознавалось на когнитивном уровне, но было экзистенциально пережито, словно это память об онтогенезе, а не о мыслях или фантазиях, возникших уже после формирования Я. Такие эстетические моменты не вызывают воспоминания о конкретных событиях или отношениях, но пробуждают психосоматическое чувство слияния, которое является воспоминанием субъекта о трансформационном объекте. Ожидание трансформации от объекта — само по себе эго-воспоминание о процессе развития — внушает субъекту благоговейное отношение к нему. И даже если трансформация самости уже не произойдёт в масштабе, который был возможен в раннем возрасте, взрослый человек склонен воспринимать такие объекты как нечто священное.
Хотя в данном случае я акцентирую внимание на положительном эстетическом опыте, важно помнить, что человек также может стремиться к негативному эстетическому опыту, поскольку такие моменты «запечатлевают» его ранние эго-опыты и фиксируют структуру неосознанного знания.
Например, некоторые пациенты с пограничными расстройствами повторяют травматические ситуации, поскольку именно в этих ситуациях они экзистенциально вспоминают свои истоки.
Таким образом, во взрослой жизни поиск трансформационного объекта представляет собой воспоминание о раннем объектном опыте, который запоминается не на когнитивном, а экзистенциальном уровне, через интенсивный аффективный опыт, то есть воспоминание о связи, которая была идентифицирована с накопленными трансформационными переживаниями Я. Интенсивность этого объектного отношения не обусловлена желанием обладать объектом, а связана с тем, что этот объект ассоциируется с мощными метаморфозами бытия.
В эстетическом моменте субъект на мгновение вновь переживает, через слияние Эго с эстетическим объектом, чувство субъективного отношения к трансформационному объекту, хотя такие переживания представляют собой воспоминания, а не воссоздания. Поиск символических эквивалентов трансформационного объекта и связанного с ним опыта продолжается и во взрослой жизни. Мы развиваем веру в божество, отсутствие которого, иронично, считается столь же важным испытанием бытия человека, как и его присутствие. Мы посещаем театр, музей, выбираем живописные пейзажи, стремясь к эстетическим переживаниям.
Мы можем представить себя (свою самость, the self) как трансформационного посредника (фасилитатора) и наделить себя способностями изменять окружающую среду, что на самом деле не только невозможно, но и вызывает смущение при дальнейшем размышлении. В таких мечтах самость как трансформационный объект располагается где-то в будущем, и даже обычное планирование (что делать, куда идти и т.д) часто становится своего рода психической молитвой о приходе этого объекта: светским вторым пришествием объектных отношений, пережитых в самом раннем периоде жизни.
Неудивительно, что различные психопатологии возникают из-за неспособности, как выразился Виникотт, разочароваться в этой связи. Игра азартного человека — это тот трансформационный объект, который должен изменить его внутренний и внешний мир. Преступник ищет идеальное преступление для внутренней трансформации Я (исправление недостатков Эго и удовлетворение потребностей Оно) и внешней (приобретение богатства и счастья). Некоторые формы эротомании могут быть попытками установить Другого как трансформационный объект.
Поиск идеального преступления или идеальной женщины — это не только стремление к идеализированному объекту. Это также подтверждение в субъекте дефицита в опыте Эго. Поиск, хотя и служит расщеплению негативного опыта Я от когнитивного знания субъекта, тем не менее является семиологическим актом, который указывает на стремление человека к определённым объектным отношениям, связанным с трансформацией Эго и исправлением «базового дефекта» (Балинт, 1968).
Также возможно, что люди, становящиеся азартными игроками, отражают убеждение, что мать (в том виде, в каком они её знали) не придёт с поддержкой. Опыт азартной игры можно рассматривать как эстетический момент, который раскрывает природу их отношения к матери.
Клинический материал
Думаю, что одна из наиболее распространенных психопатологий, связанных с трансформационным отношением к объекту, проявляется у того, кого мы называем шизоидной личностью: у пациента, который может обладать множеством эго-сил (интеллект, талант, достижения, успех), но при этом остается личностно опустошенным и печальным, не испытывая при этом клинической депрессии. Я уже писал о Питере в другой работе (Bollas, 1976).
Питер — 28-летний холостяк, чья грустная мимика, неопрятный внешний вид и блеклая одежда лишь немного смягчаются его саркастическим чувством юмора, которое не приносит ему облегчения, а также интеллектом и образованностью, которые он использует ради других, но никогда — ради себя. Его направил врач общей практики с диагнозом депрессия, но его проблема была скорее в безысходной грусти и личном одиночестве. С момента разрыва с девушкой он жил один в квартире, распыляясь в течение дня на различные странные подработки. Хотя его дни были наполнены множеством запланированных дел, он проводил их в состоянии возбужденной пассивности, как будто его агрессивно поглощала собственная занятость. Вернувшись домой, он погружался в неряшливый быт своей квартиры, усаживался перед телевизором, ел скудный обед из готовых продуктов, мастурбировал и, главное, одержимо размышлял о будущем и сетовал на свое нынешнее "невезение".
Каждую неделю, без исключения, он ездил навестить мать. Он чувствовал, что она живет лишь ради разговоров о нем, и потому он должен являться ей на глаза, чтобы она оставалась довольной. Реальность в доме матери была по-настоящему безумной. Единственный другой ребенок, сестра, на три года младше Питера, страдала шизофренией с 13 лет, она осталась жить в семье и заполняла пространство, гипертрофированно преувеличивая человеческие черты. Когда кто-то приходил в гости, она была рассказчицей непостижимого и поглощающей хозяйкой, и великолепной чувственной танцовщицей, расхаживающей по дому обнаженной. Мать вела себя так, будто поведение дочери было нормальным, тем самым отрицая попытки дочери разрушить реальность своей безумной комедией. Отец, замкнутый человек, работал портным и находил утешение в своей работе. Хотя он был добр и оказывал Питеру некоторую отцовскую заботу, он боролся со всемогуществом жены редкими попытками покончить с собой.
Реконструкция ранних лет жизни Питера дала следующий результат. Питер родился в рабочей семье во время войны. Пока отец защищал страну, дом был занят многочисленными родственниками — европейскими евреями, которые держались за утраченную культуру, постоянно рассказывая фольклорные истории и раскрывая традиционные и семейные проклятия, заговоры и знамения. Питер был первым ребенком в семье, и его щедро обожествляли, особенно мать, которая постоянно говорила родственникам, что Питер избавит их от страданий благодаря своим великим деяниям. Неисправимая мечтательница о грядущих "золотых днях", мать проявляла истинную депрессию в том безжизненном способе, которым заботилась о Питере, направляя всю свою живость не на реального младенца, а на мифический объект.
Вскоре после начала терапии Питера мне стало ясно, что он знал, что является прежде всего частью мифа, который он делил с матерью; в действительности, он знал, что она обращала внимание не на него настоящего, а на объект своих мечтаний, которым он случайно оказался. Как ее мифический объект он ощущал, что его жизнь подвешена, и именно так он и жил. Он казался застывшим в ожидании, удовлетворяя свои соматические потребности, ожидая дня, когда исполнит мечту матери. Но поскольку это был миф матери, он ничего не мог сделать, только ждать, пока что-то произойдет. Казалось, что он навязчиво освобождает себя от собственных потребностей, чтобы создать внутреннюю пустоту, готовую принять мечтательные мысли матери. Каждое посещение ее дома было чем-то вроде того, как мать кормит сына своим повествованием. Так он опустошал себя от личных желаний и потребностей, чтобы удовлетворить желания матери, и поддерживал себя в состоянии подвешенности, ожидая, когда миф призовет его к преобразованной реальности.
Поскольку мать передала ему его важную функцию как мифического объекта, Питер не воспринимал свое внутреннее психическое пространство как свое собственное. Внутреннее пространство существует для Другого, и потому, рассказывая о своих внутренних состояниях, Питер делает это через деперсонализированное повествование, так как эта область — не "от меня", а "для нее". У Питера заметно отсутствие какого-либо чувства собственного "я", нет качества "я" или даже "меня". Вместо этого его саморепрезентация больше похожа на "оно" в экзистенциальном смысле. Быть "оно" для него значит быть дремлющим, подвешенным, инертным. Свободные ассоциации с Питером больше похожи на отчеты состояний "оно": размышления о происходящем с его телом как с деперсонализированным объектом. Поскольку для матери было важно, чтобы он оставался здоровым, чтобы выполнить ее мечты, он, следовательно, был одержим любыми соматическими проблемами, о которых рассказывал почти с клиническим отстранением.
Постепенно я понял, что мифическая структура (существующая в повествовании, а не реальности) скрывала тайный язык утраченной культуры ранних отношений Питера с матерью. Его эго-состояния были как будто посланиями к матери, которые она интерпретировала как язык этого мифа. Если он чувствовал себя "жертвой" из-за недостатков своего эго и неудовлетворенных потребностей, то это происходило потому, что он был её "рыцарем", сражавшимся ради неё и нуждающимся в отдыхе перед новыми "миссиями".
Если он ощущал себя опустошенным из-за личных отношений, то это было потому, что он был её "обожествленным героем", которому не пристало смешиваться с простыми людьми. Когда он вздыхал в разговоре с матерью, она не пыталась понять причину его вздоха, а просто уверяла его, что скоро он начнет зарабатывать, станет знаменитым, будет на телевидении и принесет семье все заслуженные богатства. Его экзистенциальное отчаяние постоянно превращалось в мифическое повествование — символический порядок, в котором реальность служит материалом для фантастических построений.
В редких случаях, когда он пытался добиться от матери внимания к своей внутренней жизни, она приходила в ярость и кричала, что его несчастье угрожает их жизням, ведь только он способен их спасти. Он должен был оставаться "золотой личинкой", нерожденным героем, который, если не разрушит свою мифическую роль личными потребностями, вскоре явится в мир богатства и славы, превосходящих его воображение.
В переносе Питер говорил о себе как об объекте, нуждающемся в заботе: «у меня болит живот», «у меня болит шея», «у меня насморк», «мне нехорошо». Он общался со мной на языке вздохов, стона и странного смеха, что помогало ему освобождаться от тревожных желаний и привлекать мое пристальное внимание. Он тер руками, разглядывал пальцы, покачивался, словно его тело было мешком. Со временем я понял, что это не было навязчивое повторение как сопротивление, а, напротив, тайный язык, восходящий к его самым ранним отношениям с матерью.
Мое внимание к его речи стало для него огромным облегчением. Я почувствовал, что он пытался поделиться со мной тайной в переносе, но это была тайна, предшествующая языку и маскирующаяся за своей загадочностью. Я мог погрузиться в эту закрытую культуру только разговаривая с ним на этом языке: быть внимательным к каждому стону, вздоху, замечанию о теле и т. д. Прежде всего, мне предстояло понять, что ему был нужен звук моего голоса, который я постепенно осознал как потребность в хорошем материнском звучании, формировавшем его опыт общения со мной и в конечном итоге трансформирующим наши отношения. Он ценил мои интерпретации не столько за их содержание, сколько за их функцию структурировать переживания. Он редко вспоминал содержание интерпретаций; гораздо большее значение для него имело то облегчение, которое приносили ему мои слова.
Чувство судьбоносности Питера как потенциального трансформационного объекта для другого указывает на то, что младенцу необходимо отделение и разочарование в материнской функции как единственном агенте трансформации. В то же время матери требуется пережить некое созидательное депрессивное состояние после рождения ребенка — своего рода «спад», вызванный реальными потребностями младенца. Это состояние ослабляет бессознательное желание матери видеть в своем ребенке трансформационный объект. Мать Питера постоянно отказывалась признавать и воспринимать его как реальную личность, в ее заботе можно было усмотреть черты собственнического материнства: она обладала им, как алхимик, охраняющий мусор, который мог стать ее золотом. Его истинные потребности оставались неудовлетворенными, поскольку мать настаивала на том, что Питер должен исполнить ее ожидание о том, что судьба подарит ей ребенка-спасителя.
Дискуссия
Это очевидный пример психопатологии отношений с трансформирующим объектом, и наша работа с нарциссическими пациентами (которые функционируют с иллюзией самости как трансформирующего объекта, но проявляют мрачные депрессивные черты человека, который постоянно терпит неудачу в самообеспечении), а также с шизоидными личностями, гиперболизирует особенности этой конкретной объектной ситуации. Однако я считаю, что поиск трансформационного объекта как у нарциссического, так и у шизоидного характера является на самом деле внутренним признанием необходимости восстановления (починки) Эго и, следовательно, представляет собой несколько маниакальный поиск здоровья.
Безусловно, одной из характеристик таких пациентов является их сравнительная недоступность для взаимодействия с реальным другим — их невосприимчивость или чрезмерное замкнутость. Однако я думаю, что такие характеристики, являющиеся отражением задержек в развитии психики, также свидетельствуют о том, что пациент пытается обозначить свою болезнь как призыв к возвращению регрессивной объектной связи, которая необходима для восстановления его Эго. В анализе это может привести к почти полной неспособности пациента взаимодействовать с аналитиком как с реальной личностью, при этом сохраняя интенсивную связь с аналитиком как с трансформационным объектом.
Что же пытается получить для себя такой пациент? Мне кажется, как я уже писал о Питере, и как отмечают другие авторы (Смит, 1977), такие пациенты стремятся находиться в особой атмосфере с аналитиком, где интерпретации аналитика гораздо менее важны по своему содержанию и гораздо более значимы как нечто, что воспринимается как материнский звук — своего рода вербальное гудение (напевание, словесное убаюкивание). На самом деле, так называемая аналитическая нейтральность выражения — предназначенная, чтобы облегчить страх истерических или обсессивных пациентов перед критикой и способствовать свободе ассоциации анализируемого —работает по-другому для нарциссических или шизоидных пациентов; они становятся очарованными этим и могут казаться невосприимчивыми к реальному содержанию интерпретации, пока мелодия аналитического голоса остается неизменной.
Теперь мы можем рассматривать это как осложнение на пути к анализу или же можем признать, что аналитическое пространство (обеспечение поддерживающей среды) способствует процессу у таких пациентов, который приводит к пробуждению глубоко регрессивного состояния, что может быть необходимым этапом на пути к их исцелению. Действительно, мой опыт с такими пациентами показывает, что регрессия к такому типу объектных отношений часто происходит уже на первой сессии терапии, и эко-система аналитического кабинета (аналитик, интерпретации аналитика, кушетка и т.д.) становится своего рода священным пространством для пациента.
На мой взгляд, пациент регрессирует до того уровня, который Балинт назвал базовым дефектом, но каждая регрессия указывает на область болезни внутри человека и одновременно указывает на необходимость исцеления. Я считаю, что таким пациентам требуется продолжительный опыт последовательных трансформаций Эго, которые ассоциируются с аналитиком и аналитической средой.
В такие моменты пациент воспринимает интерпретации аналитика в первую очередь через их способность соответствовать его внутреннему настроению, чувству или мысли, и такие моменты взаимопонимания позволяют пациенту «пережить заново» отношения с трансформирующим объектом. Такие пациенты ценят фундаментальную ненавязчивость аналитика (в особенности то, что аналитик не требует от них соответствия или подчинения) не потому, что это ведёт к свободе ассоциаций, а потому, что это похоже на тот тип отношений, который необходим для выздоровления.
Некоторые аналитики могут рассматривать такое восприятие пациента как сопротивление, но, если это так, я думаю, мы упускаем из виду уникальную атмосферу, которую мы создаем для взаимодействия. Мы знаем, что сама идея терапевтического лечения вызывает регрессивные желания у многих пациентов. Мы знаем, что помещение пациента на кушетку вызывает чувство тревожного ожидания и зависимости. Наша надежность, ненавязчивость и использование эмпатичного мышления для удовлетворения потребностей пациента зачастую создают для пациента гораздо более материнскую атмосферу, чем могла предоставить реальная мать. В такие моменты идентификация пациента с аналитиком как трансформирующим объектом не сильно отличается от идентификации младенца с матерью.
Действительно, так же как идентификация младенца трансформаций Эго с матерью является восприятием, а не желанием — так и идентификация пациента не отражает его желания, чтобы мы были трансформирующими, а скорее является настойчивым восприятием аналитика как трансформирующего объекта. В лечении пациентов с нарциссическими, пограничными и шизоидными расстройствами этот этап анализа необходим и неизбежен.
Этот этап лечения очень сложен для терапевта, поскольку, в некотором смысле, на этом этапе еще не происходит анализа пациента, и интерпретации могут быть встречены целым спектром отказов: от вежливого презрения до ярости. Один такой пациент часто кивал в знак согласия, говорил, что да, он понял, что я имею в виду, и даже был впечатлен точностью моего замечания, но неизменно заканчивал фразой: "Но, конечно, вы знаете, что то, что вы сказали, правильно только с технической точки зрения. Это не помогает мне в жизни, и, хотя это и правильно, я не понимаю, что вы хотите, чтобы я с вашим комментарием сделал". Он был уверен, что я знаю, как о нем заботиться, и даже если это всего лишь на час в день, он хотел, чтобы я его успокаивал.
Сам анализ он воспринимал как интеллектуальное вторжение в его спокойное восприятие меня, а я для него был чем-то вроде продвинутого компьютера, который хранит его информацию, обрабатывает его потребности в своей памяти, чтобы в конечном итоге, в один прекрасный момент, я внезапно выдал правильное решение и мгновенно исправил его жизнь.
Я пришёл к выводу, что эту часть его анализа можно рассматривать как своего рода регрессию, которая представляет собой воспроизведение самого раннего опыта с объектом, и я считаю, что отрицать, что культура аналитического пространства действительно способствует таким воспоминаниям, — это заблуждение. Если такие регрессии являются сопротивлением анализу самости, то это сопротивление лишь в том смысле, что пациент вынужден сопротивляться аналитическому исследованию, так как оно воспринимается как преждевременное и чрезмерное вмешательство в его психическое состояние.
В переносе – который относится не только к личности аналитика, но и к самому аналитическому пространству и процессу — регрессия пациента возвращает его к уровню взаимодействия с трансформирующим объектом, то есть к переживанию аналитика как «матери-окружения», к довербальной памяти, которая не может быть выражена в речи, но требует, чтобы её условия были соблюдены: ненавязчивости, «удерживания», «обеспечения», настаивания на симбиотическом или телепатическом понимании, содействия переходу от мысли к мысли или от аффекта к мысли. Это означает, что многие из этих сессий имеют форму прояснений, которые пациент воспринимает как трансформирующие события. Интерпретации, требующие рефлексивного мышления или анализа самости, воспринимаются как преждевременные требования к психической способности пациента, и такие пациенты могут реагировать острой яростью или внезапным чувством тщетности.
Возможно, потому что значительная часть психоаналитической теории развивалась на основе работы с истерическими пациентами (которые воспринимали аналитическую среду как соблазнение) или обсессивными пациентами (которые охотно принимали её как ещё один личный ритуал), мы склонны рассматривать регрессивные реакции на аналитическое пространство как сопротивление рабочему альянсу или аналитическому процессу. Однако, возможно, стоит задуматься о том, что сексуализация переноса у истериков и ритуализация аналитического процесса (свободное диссоциирование?) у обсессивных пациентов сами по себе были защитными механизмами от самого «приглашения» использовать аналитическое пространство и аналитический процесс для осуществления регрессии. Поэтому в анализах таких пациентов психический материал легко выходил на поверхность, и можно было быть относительно довольным тем, что аналитический процесс шёл полным ходом. Однако лечение часто продолжалось бесконечно, не приводя к очевидным изменениям характера, или внезапно прерывалось появлением архаичного или примитивного материала. В таких случаях, я полагаю, аналитик не осознавал, что неспособность пациента воспринимать аналитическую ситуацию как приглашение к регрессии была, если можно так выразиться, сопротивлением.
На самом деле, сам аналитический процесс, с акцентом на механике свободных ассоциаций и интерпретации защит пациента, мог часто приводить к отрицанию той самой объектной связи, которая была «предложена» пациенту. Если аналитик не может признать, что он на самом деле предлагает пациенту регрессивное пространство (то есть пространство, которое поощряет пациента переживать свою инфантильную жизнь в переносе), и если он настаивает, что перед лицом такого «приглашения» необходимо работать, неудивительно, что в таких анализах пациент и аналитик могут либо продолжать взаимодействие в виде своего рода взаимной диссоциации, которая никуда не ведёт (обсессивный сговор), либо сталкиваться с внезапным взрывом со стороны пациента, который часто называют «отыгрыванием» (acting out).
Таким образом, я считаю, что аналитик выполняет функцию воскрешаемого в памяти следа трансформационного объекта, так как сама ситуация анализа будет содействовать либо регрессивному воспоминанию пациента об этой ранней объектной связи, либо вызывать различные формы сопротивления этому воспоминанию: то есть либо отрицание через сексуализацию, либо обсессивную ритуализацию. Действительно, перенос с этой точки зрения представляет собой прежде всего реакцию переноса на эту первичную объектную связь и помогает нам понять, как пациент помнит свой собственный опыт этой ранней объектной ситуации.
Может произойти глубокая регрессия, приводящая к требованию, чтобы аналитик исполнил обещание этого «приглашения» и действовал магически преобразующим образом. Или же у пациента может быть достаточно психического здоровья, чтобы осознавать свой опыт этой ситуации, иметь достаточную степень понимания регрессивных воспоминаний и продолжать дальнейшую работу в процессе анализа, при этом оставаясь в контакте с более архаичными аспектами своего «я».
Действительно, я полагаю, что зачастую пассивность пациента, его молчаливость или ожидание, что аналитик либо знает, что делать, либо должен что-то сделать, не являются сопротивлением какому-либо конкретному сознательному или предсознательному содержанию, но являются воспоминанием о раннем доречевом мире младенца в отношениях с матерью. Если мы не признаем, что психоаналитики участвуют в создании этого доречевого мира — через молчание аналитика, полное отсутствие дидактических указаний и эмпатическое мышление — мы несправедливы по отношению к пациенту, и он вполне может чувствовать себя озадаченным и раздражённым.
Я позволил себе это отступление (надеюсь, простительное) в упрощение клинических вопросов, чтобы прояснить свое убеждение, что отношения переноса основаны на парадигме первой связи с трансформационным объектом. Фрейд молчаливо признал это, когда создавал аналитическое пространство и процесс, и, хотя в теории Фрейда сравнительно мало уделено внимания отношениям матери и ребенка, можно сказать, что Фрейд бессознательно и невербально осознал их значение, воплотив это в создании аналитической среды.
Действительно, сама конструкция психоаналитического процесса опирается на память об этой первичной связи, а коллективное бессознательное психоаналитиков участвует в ее воспроизведении (в форме профессионального контрпереноса) через воспоминание и воспроизведение ситуации с трансформационным объектом. То, что Фрейд не смог проанализировать в себе — его отношения с собственной матерью, — проявилось в его выборе эко-среды психоаналитической техники. И если мы, как психоаналитики, не поймем, что мы воссоздаем эту раннюю парадигму, то продолжим воспроизводить в контрпереносе то единственное и вполне простительное "слепое пятно" Фрейда.
Хотя поиск трансформаций и трансформационных объектов, возможно, является самым распространенным архетипическим объектным отношением, стоит подчеркнуть, что этот поиск возникает не из желания объекта самого по себе, не из жажды или тоски, а исходит из настойчивой перцептивной идентификации с объектом как носителем трансформаций для самого субъекта. Безусловно, весь спектр человеческих эмоций может быть задействован в этом поиске — эйфория при ощущении нахождения объекта, отчаяние при ощущении его отсутствия, — но сам поиск обусловлен уверенностью в том, что объект произведет трансформацию субъекта.
Конечно, это может привести к вторичной идеализации объекта — как, например, в житии Христа, — но сакрализация объекта происходит только после того, как его трансформационный потенциал уже был показан. В каждом случае, как мне кажется, причиной для непреклонной уверенности в том, что объект принесет трансформацию, является признание его способности воскресить память о ранних трансформациях Эго. Утверждая это, я подразумеваю, что, хотя когнитивной памяти об опыте младенца с матерью не существует, поиск трансформационного объекта и его признание как источника трансформации среды — это память Эго.
Любопытным образом, это исключительно объект Эго, который может вызывать либо крайнее потрясение, либо полное безразличие к субъективному восприятию человеком собственных желаний. Например, игрок вынужден играть: субъективно он может желать прекратить, и его внутренняя идентификация с «идеальным моментом» может вызывать у него личные страдания. В романе Германа Мелвилла Моби Дик (1967) Ахав чувствует себя вынужденным преследовать кита, несмотря на чувство отчуждения от источника этой внутренней компульсии (принуждения). Он говорит:
«Что это за безымянная, непостижимая, неземная сила? Что это за лукавый, скрытый властелин и жестокий, беспощадный император, который повелевает мною? Почему я, вопреки всем естественным привязанностям и желаниям, продолжаю двигаться вперед, стремительно толкая и направляя себя вперед? Бездумно готовясь совершить то, на что мое естественное сердце даже не осмелилось бы решиться? Ахав ли это? Это я, Бог или кто-то другой поднимает эту руку?» (стр. 444–445).
В поиске кита, как и во всех объектах, названных трансформационными, есть что-то безличное и беспощадное. Когда ранние эго-воспоминания идентифицируются с современным объектом, отношение субъекта к этому объекту может стать фанатичным. Я считаю, что многие экстремистские политические движения выражают коллективную уверенность в том, что их революционная идеология произведет полное преобразование окружающей среды, которое избавит всех от целого спектра базовых изъянов: личных, семейных, экономических, социальных и моральных. И снова дело не в желании революционера что-то изменить или в его стремлении к переменам, а в его уверенности в том, что объект (в данном случае революционная идеология) принесет эти перемены, что особенно поражает наблюдателя.
Заключение
Я считаю, что в работе с определёнными типами пациентов (шизоидными и нарциссическими), которые придают огромное значение поиску особого рода объекта, и в нашем анализе определённых черт культуры, мы можем выделить во взрослом опыте след самого раннего переживания объекта: переживания объекта, который трансформирует внутренний и внешний мир субъекта. Я назвал этот первый объект трансформирующим объектом, так как он отождествляется с объектом как процессом, таким образом, связывая первый объект с его переживанием младенцем.
До того как мать воспринимается младенцем как целый объект, она функционировала в качестве источника трансформации. И так как нарождающаяся субъективность младенца является почти целиком переживанием интеграций Эго (когнитивных, либидинальных, аффективных), первый объект отождествляется с чередованиями первичных состояний Эго.
С ростом младенца и возрастанием уверенности в своих силах отношение к матери изменяется: от матери как другой, которая изменяет самость младенца, к матери как человеку, у которого есть собственная жизнь и свои потребности. Согласно Винникотту, мать разрушает испытываемые младенцем иллюзии, в которых он воспринимал мать как единственного хранителя его мира. Данный процесс протекает по мере того, как младенец во всё большей степени становится в состоянии удовлетворять собственные потребности и требования; однако переживание Эго как трансформируемого другим остаётся как воспоминание, которое может повторно разыгрываться в поисках субъектом эстетических переживаний, в широком диапазоне культурно трансформирующих объектов мечты (таких, как новые машины, дома, работы и периоды отпуска), которые обещают полное изменение внутренней и внешней реальности, или в разнообразных психопатологических проявлениях этого воспоминания: например, в отношении азартного игрока к своему объекту, как в отношении экстремиста к своему идеологическому объекту.
Как я ранее утверждал, эко-среда психоаналитического пространства с молчаливым и эмпатически настроенным аналитиком, с кушеткой для «удерживания» пациента, с освобождением пациента от социально-принятого поведения и акцентом на его игре воображения по поводу аналитика и т.д., часто приводит к отождествлению аналитика с трансформирующим объектом. Это происходит потому, что аналитическая эко-среда способствует такой регрессивной связи, и потому, что язык аналитической связи обладает значительным психическим сходством с материнским уходом за младенцем. Как таковое настаивание пациента, что аналитик является трансформирующим объектом, не обязательно будет сопротивлением работе анализа, а является воспоминанием, воскрешенным самим аналитическим процессом, из чего следует, что аналитики нуждаются в более тщательном анализе бессознательной связи аналитической эко-среды.
Я считаю, что мы продолжаем отыгрывать то, что в настоящее время является ритуальной идиомой аналитической техники, пробелом в самоанализе Фрейда: его отношение к своей матери. Я полагаю, что вспоминаемые аспекты этой связи воспроизводятся в аналитической технике, хотя психоаналитики, унаследовавшие глубокие постижения Фрейда, также унаследовали его слепоту в понимании того, как психоаналитическая техника содействует не только разыгрыванию, но и пробуждению воспоминания самой ранней объектной связи.
Мы можем называть это профессиональным бессознательным контрпереносом, так как мы, с одной стороны, предлагаем пациенту разновидность связи (регрессивное повторное переживание связи младенца с матерью), которое все еще оживляет не только воспоминания Я, но также ожидания пациента, и, с другой стороны, мы настаиваем, по меньшей мере, в более классических формулировках, на продолжении аналитической работы. Я утверждаю, что такая работа не может иметь места, пока у аналитика не будет основательного понимания своей профессии как контрпереносного разыгрывания ранней объектной окружающей обстановки и связи. Если мы не замечаем этого нашего невербального поведения, мы не можем успешно помогать нашим пациентам в осознании ими такого рода разыгрывания. Наконец, мы, возможно, можем видеть, как в эстетическом моменте, когда человек вступает в глубокую субъективную гармонию с объектом, культура воплощает в искусстве различные символические эквиваленты поиска трансформации, как в поиске глубокого субъективного переживания объекта художник помнит о нас и обеспечивает нас поводами для переживания трансформации Эго.
Некоторым образом, переживание эстетического момента не является ни социальным, ни моральным; оно является очень безличностным и даже безжалостным, так как объект ищется лишь как поставщик такого переживания. Эстетическое пространство позволяет надлежащим образом разыгрывать поиск этой трансформирующей объектной связи, и можно сказать, что определенные объекты культуры дают доступ к воспоминаниям о переживаниях Эго, которые являются глубоко корневыми переживаниями, поскольку культура не может удовлетворить потребности субъекта так, как мать удовлетворяла потребности младенца. Однако в искусстве существует пространство для таких эпизодических воспоминаний — интенсивных воспоминаний Эго о процессе само-трансформации.
Резюме
Я думаю, что с определенными типами пациентов в психоанализе, которые наделяют громадной значимостью особую форму поиска объекта, и в нашем анализе некоторых черт западной культуры, мы можем выделить у взрослого человека след самого раннего опыта переживания объекта. Первое переживание объекта младенцем воспринимается скорее как процесс, чем как вещь в себе, но младенец перцептуально отождествляет свой опыт объекта (опыт психосоматической трансформации) с материнским объектом. По этой причине я назвал этот первый объект трансформирующим объектом, так как хочу отождествлять его с объектом как процессом, таким образом, связывая наше понятие объекта с субъективным восприятием младенца.
До того, как мать начинает восприниматься младенцем как целостный объект, она функционирует как источник трансформации. И поскольку зарождающаяся субъективность младенца почти полностью основывается на опыте интеграции его Эго состояний (когнитивных, либидинальных, аффективных), первый объект отождествляется с изменениями состояния Эго. Этот опыт Эго сохраняется в бессознательной памяти взрослого человека, который снова переживает его через настойчивый поиск трансформирующего объекта: нового партнера, другого места работы, нового материального приобретения, идеологии или веры.
Самое яркое воспоминание о ранних отношениях с объектом возникает в эстетическом моменте, когда человек чувствует глубокую гармонию с эстетическим объектом. Такие моменты примечательны своей способностью вызывать аффективную память о самых ранних отношениях с объектом. Важно, чтобы психоаналитики понимали, что аналитическая обстановка и сам процесс побуждают пациента вспоминать эти ранние отношения с объектом. Таким образом, ожидание пациента, что аналитик будет выполнять трансформирующую функцию, не обязательно является желанием или сопротивлением аналитической работе, а может быть реакцией пациента на приглашение к регрессии в психоаналитическом пространстве.
Christopher Bollas “The transformational object” (1979). International Journal of Psycho-Analysis, 60: 103-104